Review: Henry M. Hoyt, trans. «Eugene Onegin»; and Stanley Mitchell, trans. «Eugene Onegin»

Alexander S. Pushkin. Eugene Onegin: A Novel in Verse. Translation by Henry M. Hoyt. Bilingual Edition. Indianapolis: Dog Ear Publishing, 2008. 188 pp. ISBN 978-159858-340-3. $14.95. Paper. 

Alexander Pushkin. Eugene Onegin: A Novel in Verse. Translation, introduction and notes by Stanley Mitchell. London: Penguin Classics, 2008. xlviii + 244 pp. Notes. Chronology. Map. Further Reading. ISBN 978-0-140-44810-8. $12.00. Paper.

 

     Всякое суждение о переводе классического произведения вольно или невольно отражает отношение критика к проблеме перевода. В предисловии к своей версии «Евгения Онегина» (1955) Владимир Набоков пишет: “The person who desires to turn a literary masterpiece into another language has only one duty to perform, and this is to reproduce with absolute exactitude the whole text, and nothing but the text.” Но предписанная Набоковым задача невозможна и теоретически, и практически. Никакой английский текст не есть и не может быть точным воспроизведением русского — в силу тысячи причин. Кроме того, когда мы употребляем слово «текст», создается впечатление о линейной последовательности слов, подлежащих «воспроизведению», в то время как поэтическое произведение обладает огромным количеством вертикальных связей, — в чем его главное отличие от прозы. Воспроизвести в переводе «абсолютно точно» все горизонтальные и вертикальные связи невозможно. Тут действует абсолютный запрет, подобный принципу неопределенности (Uncertainty Principle) в квантовой механике: «you cannot measure a particle's momentum and position simultaneously».

     Поэтическое произведение нельзя воспроизвести (reproduce), но только воссоздать (recreate). Для этого нужно быть поэтом — то есть обладать воображением, живостью чувства и языковым чутьем поэта. The translator runs his course between extremities. Он стремится совместить почти несовместимое: точность и свободу, содержание и поэтическую форму оригинала, но прежде всего — его естественность и первозданность. Он должен пройти по натянутому канату, но так легко и непринужденно, как если бы шел по твердому полу. В данном случае это особенно важно, ведь непринужденность — это сам воздух, которым дышит читатель «Евгения Онегина». Как известно, легкость дается нам всего трудней; но нужно иметь в виду слова Йейтса:

A line may take us hours maybe;
Yet if it does not seem a moment’s thought,
Our stitching and unstitching has been naught. (“Adam’s Curse”)

     Наряду с художественным переводом, который ставит задачу познакомить читателя с литературным шедевром как таковым, передать весь комплекс заключенной в нём информации (не только фактуальной, но и эстетической), существует перевод буквалистский, иногда скромно называемый филологическим. Он не может служить ничем иным, как комментарием к произведению: таков перевод Владимира Набокова, не сохраняющий поэтической формы оригинала. Генри М. Хойт в своем недавнем переводе «Онегина» решил пойти по пути Набокова, то есть пожертвовать рифмой ради буквальной точности, — но при этом, в отличие от Набокова, скрупулезно сохранив метрическую форму оригинала. На этом срединном пути он и попал в западню.

     Переводчик прилежно копирует не только четырехстопный ямб оригинала, но и расположение клаузул, то есть рисунок чередования мужских и женских рифм в онегинской строфе: fmfm, ffmm, fmmf, mm. Данная схема у Пушкина есть прямое следствие рифмической схемы онегинской строфы, а также правила альтернанса, запрещающего ставить рядом две мужских или два женских окончания, если только они не рифмуются. Поэтому схема онегинской строфы abab, ccdd, effe, gg однозначно приводит к схеме клаузул (выше). Одно является следствием другого. Как только переводчик начинает следовать данной схеме, в строфе оживает призрак рифмы и возникает сильнейшее рифменное ожидание, которое раз за разом обманывается. Например:

The lofty passion not possessing
To risk his life for sounds, he was
Unable iambs to distinguish
From trochees, struggle though we might. (1.XII)

Иначе говоря, отсутствие рифм в принятой Хойтом схеме оказывается не нейтральным по отношению к тексту, а мощным минус-приёмом, создающим комический эффект, совершенно здесь неуместный. Эстетическое воздействие «Онегина» неразрывно связано с той чудесной ловкостью, с какой автор, — ведя своих героев путями романа, рисуя разнообразные картины или непринужденно шутя, — одновременно подбрасывает вверх и ловит шарики рифм. Этот цирковой трюк сопровождает нас на всем протяжении романа; искусство жонглера безукоризненно, и мы не просто внимаем рассказу, но зачарованно смотрим на волшебную игру его рук. Перевод же Хойта производит впечатление работы клоуна, который упрямо, раз за разом, бросает в воздух шарики и роняет их на арену, бросает и роняет.

     Выпущенный в 2008 году издательством «Пигвин-букс» перевод Стэнли Митчелла заслужил положительные отзывы у русских читателей, читающих по-английски. Он, безусловно, встает в один ряд с лучшими переводами «Евгения Онегина» Арндта, Джонстона и Фалена. Но тут необходимо учесть, что каждый новый перевод классического произведения ставит перед его исполнителем все более тяжелую задачу не повторить то, что уже было найдено другими, — что с каждым разом становится все труднее. Так Пастернак, переведя за несколько месяцев «Гамлета» Шекспира, потратил затем вдвое больше времени на сверку с другими русскими переводами и устранение совпадений. Преодолевая эту трудность, Митчелл допустил в свой перевод полурифмы типа face – peace, honor – demeanor, lesson – desolation, позволившие ему уйти с проторенных дорожек (по Фросту, “to choose the road less traveled by”). Это подчеркнуто осовременило его текст, – хотя и сделало его более неряшливым; например, когда Onegin рифмуется с taken или waking. В своем предисловии Митчелл подчеркивает стремление “to reproduce Pushkin's simplicity, tangibility and precision.” Но точность Пушкина — не только точность описаний и эпитетов, но и точность рифм: более того, у Пушкина точная рифма свидетельствует о точности смысла.

     Переводчик пишет: “I have attempted in my translation to write in a contemporary idiom that avoids the antiquarian or the modern/postmod­ern.” Впрочем, он не избег упреков в непоследовательности; обозрева­тель «Индепендента» написал: “But what is contemporary in an idiom allowing grammatical inversions and such words as morn, wondrous, beheld, thither? There is great pleasure to be had from reading this version, but it is probably fair to say that Mitchell's English has a more old-fashioned flavor than Pushkin’s Russian.”[1] Если это действительно так, то можно поздравить Митчелла с тем, что интуиция переводчика побеждает его принципы: перевести «Евгения Онегина» into a flat contemporary idiom было бы катастрофой. Вся поэма Пушкина есть гениальная игра стилей и жанров речи — от классического до романтического, от утонченно светского до грубо простонародного. «Я классицизму отдал честь: / хоть поздно, а вступленье есть» (7.LV). «В окно смотрел и муx давил» (2.III). И так далее, и так далее. Это и делает «Онегина», в некотором роде, конспектом русской литературы в целом, придает поэме ту многомерность, которая заставила Анну Ахматову воскликнуть:

И было сердцу ничего не надо,
Когда пила я этот жгучий зной.
«Онегина» воздушная громада,
Как облако, стояло надо мной. («Вереница четверостиший», VIII)

     Перевод Митчелла, как правило, тем удачней, чем дальше он уходит от буквализма. Как в дзю-до главный принцип — «поддаться, чтобы победить», так в переводе главный принцип — «отойти, чтобы приблизиться». В начале письма Онегина к Татьяне нет слова «наивность», но Митчелл его вставляет, и получается хорошо:

I write to you — what more is needed?
What else is there that I could say?
It’s in your power, I concede it,
To punish my naiveté.

Это прямее, выразительней, чем более точный перевод Фалена: «I’m writing you this declaration — / What more can I in candor say? / It may be now your inclination / To scorn me and to turn away…»

     Сравнивая переводы Митчелла и Фалена, нелегко отдать пальму первенства тому или другому: одни места получились лучше у Митчелла, другие – у Фалена. Вот пример:

Perhaps some future ignoramus
(A flattering hope!), when I am famous,
Will point my portrait out and plead:
“This was a poet, yes indeed!” (2.XL)

В этом четверостишии первые две строки принадлежат Митчеллу, а вторые две – Фалену. Митчелл заканчивает предложение так: «Will point to my illustrious portrait / And say: now that man was a poet.” Рифма portrait – poet на мой взгляд, сюда не идет – не потому, что она неточная, а потому что женская. Митчелл почти всюду соблюдает правило альтернанса, поэтому его внезапное нарушение здесь слишком заметно.

     Не будучи носителем языка, я не могу выносить окончательных суждений. Перевод Митчелла несомненно поэтически талантлив, в нем много блестящих находок; но кое-где заметны «заплатки» из Фалена — и рифмы, и целые двустишья (например, концовка Посвящения, концовка строфы 1.XX). Язык Митчелла действительно звучит более современно; зато перевод Фалена, в целом, музыкальней, уравновешенней, интонация точнее следует пушкинской. Главное, подчеркивал он, «to be faithful, in some mysterious spirit, to this vision of wholeness»[2].

     Мой выбор, в конечном счете, склоняется к Фалену. Но хорошо, что появился еще один отличный перевод, и читатели сами могут сделать выбор. Замечательно, что интерес к «Евгению Онегину» не угасает в Англии и США, что делаются все новые попытки перенести «воздушную громаду» пушкинской поэмы в стихию английского языка. За английскими поэтами должок — ведь «Чайльд-Гарольд» и «Беппо» переведены на русский язык Вильгельмом Левиком (Wilhelm Levik) виртуозно.

 

Григорий Кружков
РГГУ, Москва

 


Download: Kruzhkov, Grigorii. Rev. of Henry M. Hoyt (trans.). Eugene Onegin; and Stanley Mitchell (trans.). Eugene Onegin. Pushkin Review 12-13 (2009-10): 157-61.


[1] Carol Rumens, The Independent, 24 November 2008.

[2] Aleksander Pushkin, Eugene Onegin: A Novel in Verse, trans. James E. Falen (Oxford: Oxford University Press, 1998), xxvi.