А. Л. Бем

1.

Образ пушкинского Германа поразил воображение Достоевского. Он пронес его через всю жизнь. «Мы пигмеи перед Пушкиным, нет уж между нами такого гения»—восклицал он, заговорив о Пушкине с М.А. Поливановой после своей пушкинской речи, 9-го июня 1880 г. «Что за красота, что за сила в его фантазии! Недавно я перечитал его ,,Пиковую даму''. Вот вантазия! Мне самому хочется написать фантастический рассказ. У меня образы готовы. Надо только кончить ,,Братьев Карамазовых''. Очень затянулись они». Точно в лихорадке, с блеском в глазах стал он говорить о «Пиковой даме» Пушкина, продолжает свою передачу этой знаменательной беседы Поливанова:

Тонким знализом проследил он все движения души Германа, все его мучения, все его надежды и, наконец, страшное, внезапное поражение, как будто он сам был тот Герман... Мне казалось, что я в том обществе, что предо мною Герман, меня самое била лихорадка, и я сама стала испытывать все ошущения Германа, следя за Достоевским. Он спросил меня, читала ли я «Пиковую даму». Я сказала, что читала ее, когда мне было 17 лет, а после никогда не приходилось. «Прочтайте ее, как только приедете домой! Вы увидите, что это. Напишите мне Ваши впечатления... Нам далеко до Пушкина. Пигмеи мы, пигмеи мы!» (31-33)

Не случайно, поэтому, назвал Достоевский Германа «колоссальным лицом, необычайным, совершенно петербургским типом». В «Подростоке» герой, говоря об отрезвляющем действии утра, бросает такие знаменательные слова: «Но мимоходом, однако, замечу, что считаю "Петербургского утро", казалось-бы самое прозаическое на всем земном шаре,—чуть ли не самым фантастическим в мире Это мое личное воззрение или, лучше сказать, впечатление, но я за него стою. В такое "петербургское утро", гнилое, сырое и туманное, дикая мечта какого-нибудь пушкинского Германа из "Пиковой дамы" (колоссальное лицо, необычайный, совершенно петербургский тип,—тип из петербургского периода!)—мне кажется должна еще более укрепиться» (8: 113, Подчеркнуто здесь и далее мною).

Есть все основания утверждать, что такое понимание Достоевским образа пушкинского Германа сложилось значительно ранее времени его работы над «Подростком».

Во время своей работы над планом будущего романа, летом 1874 года в Эмсе, Достоевский вновь читает и пречитывает Пушкина (23: 331. Письмо к жене из Эмса от 28/16 июня 1874 г.).

Это чтение Пушкин должно было оживить в Достоевском старые следы и вновь вызвать к жизни художественные ассоциации, с пушкинским образами связанные. Если нам удастся одно из звеньев таких ассоциаций, нашдших свое отражение в «Подростоке», прикрепить к более раннему времени, то и другое звено, связанное с ним, мы вправе до известной меры предполагать в сознании Достоевского имеишимся в этот, более ранний по времени, период.

В «Подростоке» непосредственно за словами о Германе идет известное место о Петербурге, уходящем ввысь вместе с туманом:

Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: «А что, как ралетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет-ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?» Одним словом, не могу выразить моих впечатлений, потому что все это фантазия, наконец поэзия, а, стало быть, вздор; тем не менее мне часто здавался и задается один уж совершенно вессмысленный вопрос: «Вот они все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного? Кто-нибудь вдруг проснется, кому это все грезится—и все вдруг исчезнет». (13: 113)

 [...]


 

Download:

Bem, A.L. "Pushkin i Dostoevskiy: «Pikovaia dama» v tvorchestve Dostoevskogo." Pushkin Review 1 (1998): 39-82.